Второй шанс в мире магии. Том 2 | Вольный огонь - Антон Хорошев

Самый страшный конец для мага. Не от меча. Не от вражеского заклинания. От — себя. От собственной силы, которая — предала. Или — которую он — предал, забросив на десять лет, а потом — потребовав всё и сразу.

— Последний выброс, — продолжала Лира. Голос — всё тот же. Ровный. Одна нота. — Неконтролируемый. Когда каналы рвутся — Эфир не уходит тихо. Он — взрывается. Волна — во все стороны. Вокруг него — круг выжженной земли. Радиус — двадцать шагов. Я — стояла слишком близко.

Она подняла левую руку. Медленно. Как поднимают — доказательство. Как — предъявляют улику в суде.

Ожог — блестел в сером свете зимнего дня. Красный. Гладкий. Рубцовая ткань — стянутая, неровная, как оплавленный воск. От запястья до локтя. По внутренней стороне. Там, где кожа — тоньше всего.

— Его огонь, — сказала она. — Не вражеский. Его. Отцовский. Последнее, что он сделал — обжёг меня. Не специально. Он — уже не контролировал. Он — уже умирал.

Пауза. Река — несла льдину мимо. Большую, грязную, с торчащей веткой, похожей на руку утопленника.

— Он умер у меня на руках. Я — подбежала, когда волна прошла. Он — лежал на земле. Глаза — открыты. Смотрел — на меня. И — улыбался.

Голос — дрогнул. Впервые. На последнем слове. Дрогнул — и выровнялся. Как струна, которую задели и которая вернулась в натяжение.

— Последнее, что он сделал — улыбнулся.

Эран — молчал. Долго. Не потому что нечего сказать — потому что любые слова были бы — меньше. Меньше — чем то, что она рассказала. Меньше — чем её горе, её злость, её ожог. Меньше — чем улыбка умирающего отца на выжженном поле.

Слова — были бы оскорблением. «Мне жаль» — пусто. «Я понимаю» — ложь, потому что он не понимал, не до конца, не так. «Всё будет хорошо» — издевательство.

Он — молчал. И в этом молчании — было больше уважения, чем в любых словах.

Потом — сказал:

— Я сделал то же самое. В Тальме. Моей деревне. Варвары — пришли, и я — вышел. Один. Против отряда. Использовал молнию — заклинание, которое я никогда раньше не пробовал в бою. Слияние Огня и Воздуха. Чуть не убило — меня, не их. Два дня — без сознания. Каналы правой руки — обожжены изнутри. До сих пор чувствую.

Лира — повернула голову. Посмотрела на него. Тёмные глаза — в серые. Внимательно. Пристально. Без — жалости. Жалость — она не умела. Не научилась. Или — разучилась.

— Но ты — выжил, — сказала она.

— Да.

— Почему?

— Не знаю. Молодой. Каналы — восстановились быстрее, чем у взрослого. Резервуар — не опустошился полностью, хотя — почти. Повезло. Или — что-то ещё. Не знаю.

— Моему отцу — не повезло.

— Нет.

Тишина. Простая. Честная. Без — попытки заполнить.

Потом Лира — сказала:

— Ты — горишь, Эран.

Он — вздрогнул. Не от слов — от имени. Она назвала его — настоящим именем. Не «Рен» — как Маллер. Не «мелкий» — как Рэт. Эран. Она — помнила. С дороги. Он — назвал ей своё имя тогда, на привале, когда она спросила — единственный раз за три дня — «Как тебя зовут?» Он ответил — не задумываясь, потому что тогда — ещё не прятался. Тогда — ещё был Эраном.

— Я чувствую, — продолжала она. Голос — тише. Глубже. Как будто — говорила не с ним, а с тем, что было внутри него. С тем — что пряталось за кольцом, за маской, за именем «Рен». — Как чувствовала отца. Каждый день — рядом с ним — я чувствовала. Жар. Не физический — другой. Внутренний. Как будто — внутри него горело солнце. Маленькое, тихое, спрятанное — но горящее.

— Ты — такой же. Горишь. Даже сквозь то, что ты носишь на пальце.

Кольцо Грэма. Артефакт маскировки. Который скрывал его Эфирный фон от любого мага, от любого Искателя, от любого сенсора. Который — два месяца — делал его невидимым. Который — был его главной защитой, его щитом, его стеной.

Она — чувствовала его сквозь кольцо. Не Эфиром — у неё не было Искры, не было каналов, не было ничего, что позволяло бы ощущать магию. Не сенсорикой — у неё не было сенсорики, даже самой слабой. Чем-то — другим. Тем, чему Торн не дал названия, потому что — не знал его. Тем, что рождалось в детях магов — не магах, но — рождённых рядом с Эфиром, выросших в его поле, настроенных на его частоту.

Камертон. Не играет — но слышит. Не создаёт — но ощущает. Не маг — но чувствует магию лучше, чем многие маги.

Эран — понимал. Понимал — теоретически, из записей Грэма, из «Компендиума» Тэрриса, из обрывков знаний, которые он собирал по крупицам. Эфирная чувствительность — не-магическая, пассивная, рецептивная — была описана в нескольких текстах. Как аномалия. Как редкость. Как — любопытный феномен, не имеющий практического значения.

Тэррис — думал иначе. В одной из поправок на полях «Компендиума» — той самой, написанной неизвестной рукой — было:

«Эфирная рецепция у не-магов — недооценена. Чувствительный может определить ложь в Эфирных структурах (распознать маскировку, подделку, скрытые намерения) точнее, чем маг-сенсор. Потому что сенсор — анализирует. Рецептор — чувствует. Анализ — можно обмануть. Чувство — нельзя.»

Лира — была рецептором. Живым, настроенным, двенадцатилетним камертоном, который слышал фальшь в мире — и в людях.

— Что ты хочешь? — спросил Эран.

Лира — посмотрела на свои руки. На ожог — на левой. На красные, разъеденные щёлоком пальцы — на обеих. Руки — которые стирали чужое бельё по двенадцать часов в день. Руки — которые когда-то держали руку отца.

— Не хочу стирать бельё, — сказала она. Тихо. Без жалости к себе — без пафоса. Просто — факт. — Не хочу — подвал. Не хочу — быть никем. Не хочу — просыпаться каждое утро и знать, что этот день будет таким же, как вчера, и завтра — таким же, как сегодня. Мокрые простыни. Щёлок. Холодная вода. Три медяка. Тюфяк. Темнота. Снова — мокрые простыни.

— Это — не ответ, — сказал Эран. Мягко. Но — точно.

Лира — подняла голову. Посмотрела на него. Прямо.